ИИ-транскрипт (может содержать ошибки):
Я — Людвиг, и я, честно говоря, не знаю, кто я. У меня последние пять лет уходят на выяснение этого вопроса. Вчера я понял, что моя страсть — это выяснение закономерностей, по которым все происходит вокруг меня. И поэтому я делаю то, что делаю — просто чтобы понять какие-то законы и их использовать. А больше я не знаю, кто я. Про профессию надо говорить? Профессия — это, да, какая-то часть меня, но не я.
Паттерны, шаблоны, закономерности — это те штуки, которые скрыты, они под капотом, и именно они определяют, как устроены вещи. Они очень странные. Они определяют то, что ты говоришь, почему ты говоришь, то, как происходят вещи, почему предметы падают с такой скоростью. Там везде есть штука, которая все объясняет. И она очень часто неожиданна и всегда прекрасна. Вот я, короче, хожу и пытаюсь их везде увидеть.
Был такой чувак вымышленный в «Маятнике Фуко». Он вот искал во всем совпадения… Прекрасная книга про конспирологическую какую-то теорию, если я правильно помню, потому что ничего не помню точно. И он вот там в итоге сошел с ума. Я прям прочел ее в юности и понял: «Блин, как круто бывает». Ну, я стараюсь туда не заходить. Зачем люди поют? Они не могут не петь. Я смотрю на вещи, мне всегда интересно, почему они так работают. Это какой-то уход, наверное, от реальности, попытка, типа, быть умным просто так, бесплатно. То есть все ребята будут выяснять, как правильно поставить фонарь, а я постараюсь от этого сбежать и буду думать, как он устроен. Сначала это было так, видимо, какая-то защитная реакция, а сейчас стало уже просто прикольно. Ты смотришь, видишь, что, похоже, это устроено так. Ты рассказываешь: «Смотрите, наверное, это устроено так».
Я ничего не знаю про увлечение наукой. Я знаю, что есть ребята, которые могут понять, правда это или неправда. Мое увлечение — это увлечение астрологией, магнитным этим пересекающимся полем Земли, где надо ходить с лозой и искать воду. И если ты лежишь на пересечении, значит, магнитных линий, у тебя начинается рак. И про то, что черная кошка переходит дорогу и там, ну, плохо будет, значит, приметы. И банку с водой перед телевизором сидел и держал несколько часов — Чумак, Кашпировский, все это. Да, это было увлечение. А потом я понял, что все это рухнуло, потому что есть чуваки, которые пытаются понять, правда это или полная ерунда. И тогда я понял, что, похоже, они что-то знают, чего не знаю я, и я пытаюсь про это хотя бы читать. Потому что у меня не хватает порога сложности, чтобы в этом хорошо разбираться. То есть никакого увлечения наукой нет. Увлечение вот у тех ребят, кто ей занимается, а я просто иногда смотрю на то, что журналисты про это пишут. Ну, или книги, которые сами ребята пишут.
Зачем я это делаю? Ну, я просто хочу перестать быть глупым и все. Другого мотива нет. Знаешь, есть мотив у людей, которые идут к цели. Когда мы говорим «зачем ты это делаешь», возникает ощущение, что человек знает цель. Вот есть люди, которые решили когда-то: они будут делать вот так. Я им очень завидую. Потому что я не могу, как какой-нибудь Любищев, который всю жизнь положил на классификацию животных свою, или какой-нибудь Альтшуллер. У них была цель, они к ней шли, чуваки океан пересекают и так далее. Мне нельзя. У меня совсем другая история. Я все время, когда смотрю, какая цель, что я хочу, зачем я это делаю — у меня там туман и полный мрак.
Но я нашел выход. Я понял, что бывает контрцель, бывает антицель. Я не иду куда-то, я ухожу оттуда. То есть там, где они смотрят вперед и смотрят, сколько им осталось для того, чтобы достичь цели, я там не вижу ничего. Я смотрю назад и смотрю: я далеко уже ушел или нет? У них есть шанс дойти в ту точку, в которую они хотят, а у меня есть шанс пока что уйти от того, где я быть не хочу больше. И мне, ну, нормальный тоже метод движения, окей. Это проблема того, кто на каких щах замешан. У кого-то там вина внутри, у кого-то там стыд внутри, у кого-то жалость к себе. И сравнение себя с другими — это очень удобный механизм для того, чтобы себя подстегивать. И больше тридцати лет я, естественно, этим занимался. Потому что, ну, такая история семьи, что когда-то кого-то научили так делать, и все друг другу это передают в семье. Я не исключение. И, естественно, ты смотришь на других — они для тебя все как укол, как ожог. Кто-то что-то сделал, ты не сделал. Кто-то там чего-то достиг, кто-то просто спокойный, а ты нет. Это уже для тебя повод ненавидеть себя. А сейчас уже не так. Но я помню, как было так.
Мне сказали в какой-то момент, что вот, чувак, иди, там делают дизайн, и то, что ты делаешь, это называется дизайн. Я такой: «Ну, окей, хорошо». Назвали бы по-другому, я бы называл это по-другому. Сказали, что это дизайн — ладно, хорошо. Я, что такое дизайн, понял совсем недавно. Для меня это понятие стало очень большим. То есть я рассказываю, когда людям, что такое дизайн, я обычно иду от того, что такое не дизайн. Эволюция — это не дизайн. Когда случайно происходят живые организмы, абсолютно случайно что-то происходит без всякой системы, без решения, без ходьбы к цели, а потом из них кто-то выживает. Вот мой метод — это эволюция. Я просто что-то делаю, и что-то потом выживает. А дизайн — это когда ты сначала намечаешь цели и прямо хреначишь к ней туда. У меня эта штука раскачана очень плохо. Ну, я устроен по-другому. И поэтому мне приходится делать дизайн эволюционными методами: очень много всего перебирать и что-то, что приживается, выбирать.
Для меня конструирование решения задачи — прямо какой-то скилл, которому еще надо научиться. Все же заточены на вот этот миф о том, что надо решать задачи максимально эффективным способом, причем желательно решить все аспекты задачи, потому что иначе решение будет считаться неполноценным. Идолы — это те, кто может запустить на Марс марсоход. У них нет метода проб и ошибок, у них есть какое-нибудь системное инженерное мышление, они должны очень хорошо разбираться в стратегии. И вот ты такой смотришь на них, а тебя после второго абзаца текста начинает вырубать. Ну, то есть натурально: открываю книжку, я читаю второй абзац — и все, я иду спать. Потому что у меня «щелк» в голове и все, там: «Спи». Ну я окей, я иду спать. И они занимаются дизайном. Я не знаю, я занимаюсь дизайном или не занимаюсь? Я что-то пытаюсь сделать, окей, хорошо.
Если взять какого-нибудь человека, у которого мышление сконструировано, так получилось, запрограммировано специальным образом, и он может понимать сложные вещи, он может держать в голове несколько теорем, лемм, причинно-следственные связи… У него возникает схема из тридцати-сорока объектов, и он нормально совершенно ее держит в голове. Я вижу, со мной рядом работают какие-нибудь аналитики систем такие. И рядом с ними поставить меня — у меня совсем другое мышление. Я просто не выдерживаю сложности рядом с ними. Они узкие специалисты, узкие профессионалы. А я просто смотрю на мир. И я пытаюсь брать другими: я пытаюсь брать тем, что я там немножко похватался, тут понахватался, тут увидел, там увидел. И я вижу какие-то общие законы и паттерны. Я могу с ними поговорить о том, что эти паттерны схожи еще с другими отраслями, и, может быть, здесь работает то, то или то. Но, наверное, в решении конкретной задачи у них все будет точнее и чище, чем у меня. Поэтому я держусь за людей, которые так умеют.
Ко мне приходят и говорят: «У нас есть договор, вот цель». Я говорю: «Отлично, хорошо, меня устраивает. Очень классно». Это такая штука. И вот в последние, наверное, две-три недели я научился разрешать себе цель. Я хожу и пробую разные, примеряю сейчас. И вот сегодня утром я понял, что я хочу сделать в этом году. Ну, господи, сорок лет я не мог вообще представить себе, что я что-то хочу сделать в этом году. Тактика меняется. Очень хорошо, я посмотрю, что это будет.
Это интересно, потому что, на самом деле, когда возникают провалы, тебя сознание проваливает, ты понимаешь, что что-то не можешь. А у меня же история какая? История в том, что я всегда держался за людей. Мне всегда нужен был кто-то, менеджер, который будет управлять моей жизнью, будет рассказывать, что мне делать. Я пару недель назад придумал великолепный пример самого лучшего управленческого секса: это когда дизайнер говорит менеджеру: «Знаешь, можешь разбудить меня с утра? Позвони, а то я точно просплю». Все, это вот их заигрывание прямо высшей стадии такое, заигрывание управления.
И я все время за людей держался. А так получилось, что в студии, когда я стал арт-директором, арт-директор ходит везде, общается со всеми, и потихоньку ему менеджер становится не нужен. Я лишился просто самой сильной своей опоры. Я дальше вынужден как-то сам. И меня прорывает там шесть раз в день к какому-нибудь менеджеру припасть, и пусть он поуправляет мной. Но я держусь. И приходится искать выход какой-то. Ну, конечно, знакомое чувство. Оно большей части мира знакомо. То есть ты берешь кого-то и даешь ему просто ответственность за свою жизнь: «Все, на, на, забери. Решите за меня. О чем мы будем говорить на встрече? Расскажи мне ты. Почему нас тут так много? Расскажи, пожалуйста, мне. А можешь ты порешать, что мне дальше делать?»
Ты оказываешься дома один сам по себе. Жизнь делится на две фазы. Первая фаза: у тебя час до встречи, ты встаешь, одеваешься бодро, спокоен, ровен, бежишь упруг, искрист и все такое. Ты возвращаешься домой — и все, вот так. То есть ты можешь пролежать на диване две недели. Ты встаешь только для того, чтобы ответить на почту, собраться и побежать бодро на работу. Потом ты приходишь и снова недееспособен вообще. Ну, такое бывает. Это не то чтобы я целый год так, но иногда бывают моменты, когда у тебя что-то ломается внутри и ты вынужден себя собирать. Я вообще с кем ни поговорю вот так нормально, по чесноку с ребятами — все, на самом деле, такие… ну, те, кто, как это, невротики, неврастеники. Те, у кого бывают закидоны. Они все сидят на кухне, им плохо, на полу. Когда им говоришь: «Да, чуваки, такое бывает», они прям: «Господи, неужели у кого-то еще так?» Да их миллионы прям реально. Я вижу вот город, и там вот каждый сидит на кухне или там на полу лежит, и ему плохо. Потом собирается, идет на работу — все хорошо. Но это тяжелее, конечно, делать, если дома есть кто-то еще. Кто-то хотел бы, но не может. В общем, вот так. Я в какой-то момент решил, что да, я буду говорить неудобные вещи, просто потому что про них надо говорить.
Ну, там тексты ты верстаешь какие-то, смыслы пытаешься передать, картинки подбираешь. И сидишь, вот это двигаешь все и думаешь: «Что я делаю? Что я делаю? Что я делаю?» Вот это и есть… я не знаю, что это такое. Ну, я занимался графическим дизайном. Занимался созданием впечатления. Занимался, тогда еще не знал этого, работой с восприятием. Сейчас я это знаю, слава богу. Я об этом прочел в одной чудесной книжке, которая написана, по-моему, в семьдесят шестом году. Называется «Искусство и визуальное восприятие», ее написал Арнхейм. И там уже все, короче, написано. Ты открываешь ее и… ну, как это обычно бывает со всем. То есть ты открываешь, и оказывается, что все мысли, которые ты уже придумал, их уже кто-то придумал. И хорошо. Там десять лет назад я бы думал: «О боже, жизнь полное говно. То есть мне нужно придумывать новые мысли, потому что эти уже кто-то придумал». Сейчас ты открываешь книжку, видишь и думаешь: «О, я как Арнхейм, нормально. Я тут, значит, из пятидесяти мыслей шесть придумал сам. А? Класс».
Я бы посмотрел здесь на несколько вещей. Конечно, в первую очередь меня вштырила история про то, что классный художник… но я буду называть этих ребят «художники» для простоты, потому что у нас нет про искусство какого-то другого простого слова. Классный художник от неклассного отличается тем, что он очень четко проектирует впечатление в голове у человека. То есть ему недостаточно просто выплеснуть что-то на холст, ему недостаточно просто сделать объект, показать сумбур. И всегда очень четко видно: сделано выражение того, что у тебя внутри, или проложен мостик к тому, чтобы другой человек очень четко понял, что ты хочешь сказать, сфокусировал эту мысль. Не просто выплеснул, а придал этому такую форму, чтобы это выплескивание максимально четко прозвучало дальше в голове у того, кто смотрит. И это для меня показатель очень сильного мастерства: когда ты не просто музыкальную тему напеликал, а пошел и добился того, чтобы она прозвучала в акустически правильном зале, была хорошо записана без брака. Это то, чего мне не хватает. У меня проблема с восприятием, ну, с проектированием восприятия. Я проектирование восприятия пытаюсь прокачать. Я пытаюсь понять, как люди смотрят на то, что другие делают, и как они это понимают. Есть ребята, которые с молоком матери про восприятие уже понимали, их научили понимать, как выглядит то, что они делают. Я пока не понимаю, ну и там есть чем, не знаю, пару лет позаниматься.
Это я ушел в сторону от ответа, что такое искусство. На самом деле, человек, к которому я бы пришел, когда у меня есть вопрос про то, что такое искусство, — это Наташа Климчук. Потому что она лучше… ну, она больше всего курила про искусство, как мне кажется. И какое-то цельное, может быть, представление у нее в голове есть. Во всяком случае, у меня была одна закладочка про искусство — это как раз была закладка из рассылки Bang Bang, по-моему. Мне кажется, что искусство — просто какая-то штука, позволяющая передать внутреннее напряжение. Все.
Можно ко всему прихреначить дизайн, и все будет иметь новый неожиданный смысл. В этом плане дизайн как специя, афродизиак, не знаю. Мне вот Тимур Бурбаев прислал видос посмотреть на TED про кого-то из BMW. Я не знаю, я никого не знаю вообще. Люди говорят имена, я просто думдук. Ну, он кто-то ведущий дизайнерский BMW, там супер арт-директор и все такое. И он рассказал там классную штуку: что можно слово «любовь» во всех пословицах, поговорках и текстах заменить на «дизайн», и все это будет иметь смысл. «Дизайн нечаянно нагрянет, когда его совсем не ждешь» и так далее. Ну, он приводил английские примеры. Но это интересно. Он смотрит на дизайн как на любовь. Искусство тоже любовь. Дизайн тоже любовь.
Дизайн — штука, связанная с целью. Целью может быть выражение себя. Но искусство может быть выражением себя без дизайна. То есть там весь вопрос для меня в технике мышления. То есть когда есть специальная техника мышления, тогда появляется дизайн. Когда нет этой техники, появляется просто… красота может появиться, там что угодно. Но здесь вопрос для меня, как я это понимаю пока, в некотором шаблоне думания, паттерне мышления. То, как ты оборачиваешь объекты, как ты их укладываешь в специальную структуру. И вот если ты их уложил в структуру, у тебя получился дизайн. Если не уложил в структуру — дизайна нет. Это мысленное упражнение.
Мы сейчас говорим о словах, которые я вообще не понимаю. То есть я не понимаю, что такое «концептуальное», я не понимаю, что такое «искусство». Я видел людей, которые произносили слова «концептуальное искусство», и я смотрю на них и восхищаюсь тем, какие они, сука, умные ребята. Все. Короче, что я имею сказать про искусство: есть чуваки, которые в этом всем понимают, они прям умные ребята. Есть ребята, которые отчаянно пытаются понять и думают, что они что-то там должны понять, иначе они «не алё». Ну, наверное, кого-то это движет. Я долгое время ходил и делал вид, что я ни хрена в этом не понимаю, отчаянно пытаюсь понять. И там было некоторое лукавство, потому что нужно было делать вид, что ты такой, ты стараешься, тебе очень тяжело, ничего не получается. И можно на этом коне сидеть до бесконечности: «Такой я пытаюсь понять, я пытаюсь понять, пожалейте меня». Сейчас я просто расслабился. Ну окей, я не понимаю, хорошо. Я буду выживать так, как я могу. Вот у меня хватает на что мозга — ну ладно, ради бога, поиграем в эту игру. Как жить в мире, в котором ты не догоняешь половину сложных терминов, окружающих тебя? Хорошо.
Можно ли научить дизайну? Можно ли воспитать вкус? Значит, моя точка зрения такая, что, во-первых, у каждого человека внутри это есть. Дело в том, что я всегда скептически отношусь к вере, очень. Но я в этом году некоторую веру обрел. Я понял, что внутри людей есть какая-то штука очень мощная. Ну, это как вот ты режешь палец, и случается fucking miracle — он зарастает. Ты можешь хотеть, чтобы он зарастал, не хотеть, чтобы он зарастал, верить, что он зарастет, не верить, что он зарастет — он зарастет все равно. Нет, конечно, если ты будешь ему мешать, он не зарастет. Но если ты просто ничего не будешь делать, это зарастет. И есть некоторая сила внутри тебя, которую ты не осознаешь. И я начал верить, что я просто ее не вижу. Вот она есть.
Это щелкнуло, когда я к турнику подошел. И я все думал, что я подтягиваюсь мало, и делал какой-то там цикл упражнений. А в конце надо было тест сделать. Я думаю: «Ну и сейчас подтянусь три раза всего». Хренакс — и ты делаешь шесть. И ты понимаешь, что ты ничего не понимаешь. То есть оно работает без тебя, вне зависимости от твоего желания, вне зависимости от того, что ты там думал, можешь ты или не можешь. Оно работает. Оно выправляется примерно так, как всегда выправляются вещи в теле. Меня массажист научил, очень хороший. Он говорит: «Вот если у человека болит, то, например, в мышцу не доходит кровь, не доходят питательные вещества. Все, что мы делаем, мы просто помогаем крови один раз туда дойти. Дальше тело сделает все само. Потом еще разочек поможем, но оно, в принципе, сделает все само. Ему надо просто не мешать».
И я понял, что моя вера в то, что я тупо ничего этого не вижу, но оно есть. Психика сама себя залечит, тело само себя залечит, мозг самообразуется. И от того, что ты веришь в это или не веришь в это, ничего не меняется. Они работают, хочешь ты этого или не хочешь. И я точно так же считаю, что, в принципе, вкус есть внутри каждого, и дизайном он может заниматься и так далее, и так далее. То есть все у людей есть. Поэтому для меня вопрос научения как вопрос того, что ты ничего не умеешь и сейчас мы тебе покажем, как надо, — это некоторое лукавство. Потому что самое важное, что надо — надо слегка подтолкнуть и не мешать. И, может быть, дальше человек научится не так, как ты думал.
Фигура учителя — очень опасная фигура. Потому что есть ребята, которые учат учеников постоянной зависимости от них. То есть они прямо приходят в игру и они играют с ними в игру в такую, что «ты без меня не можешь». И они их учат к концу обучения тому, что люди ничего не умеют, кроме… им постоянно нужен тогда следующий учитель. И здесь это та игра, в которую я отлично умею играть. И я в какой-то момент понял, что надо «воу-воу», потише, потому что я не до конца разобрался тогда в себе. Ну, и сейчас тоже не разобрался. Поэтому я бы… я, честно говоря, вот у меня есть блок: я не могу учиться вообще. Вот возникает фигура преподавателя — у меня возникает сразу же желание слинять, не дойти до конца, свалить и так далее. Вот это вот начинается. Поэтому мне приходится придумывать методы, как учиться самому, либо с теми тренерами и преподавателями, которые умеют выдавать полную ответственность тебе, и ты, по сути дела, учишься сам. Я в этом плане самоучка. И я думал долго, что самоучек вообще в мире нет, а потом оказалось, что есть Куринский, который написал даже две книжки про это. Называется это «Автодидактика», и он там рассказывает, как можно самому себя двигать вперед, образовываться. Ну, если у тебя есть такой психологический блок, ты не можешь с учителем, ты все время навязываешь ему какую-то роль, превращаешь его в человека, который определяет, каким ты будешь, кем ты будешь, то ты можешь все равно придумать, как тебе двигаться дальше без этого, без учителей. У меня, в общем, свое отношение. Я был бы плохим учителем, я думаю.
Есть очень много умных концепций и методов. Прям каждый стремится открыть свой метод и его продавать. А есть очень много людей, которым ну простые вещи какие-то нужны, которые не могут пока пойти дальше. Они не знают, что огромное количество таких же вокруг. У них не получается, не знаю, дневник вести, например. Хотели бы, но не получается. У них не получается куча других очень простых вещей. И ты приезжаешь и простым языком рассказываешь, как делать базовые простые вещи. Не как им это делать, а как… ну, какие-то выводы, к которым ты пришел. Что они дальше будут делать сами — это их история. Ты не учителем.
Я пытаюсь для себя простым языком… так как я здесь нахожусь в определенной ловушке: если я начинаю разговаривать сам с собой, то я говорю очень сложным языком. Он грязный, он неправильный — не в смысле грязных ругательств, а в смысле он не отточенный. Я, на самом деле, пытаюсь разговаривать с людьми, чтобы следить за ними и понимать: я не слишком серьезные «умняки» кидаю? То есть хочется, чтобы речь была понятной. Я пытаюсь научиться искусству перевода со своего внутреннего языка на их внутренний язык. Потому что языков бесконечно… ну, сколько людей, у каждого же свой язык, столько языков. И я езжу, просто рассказываю простые какие-то вещи, пытаюсь это делать простым каким-то языком. Все. Это не лекции.
Да, и более того, я людям говорю одну очень простую вещь всегда. Я им говорю: «Ты не один». Все. И для многих это является прямо открытием. Это самое важное. Да, чувак, ты не один. Меня тоже там закидывает по вечерам, я тоже не могу смотреть на закат. Да, ты не один, я тоже не могу читать книжки. Да, у меня сто восемьдесят книг, ни одна не дочитана до конца. Да, я попадаю в эту же ловушку, в ту же ловушку и так далее, и так далее, и так далее.
Я был какое-то время верстальщиком, потом я был дизайнером, потом я стал арт-директором. И все время у меня было ощущение, что права на это у меня нет. Если мальчик гипотетический, о котором мы говорим, он понимает, что у него право есть, ему мои рассказы вообще до жопы. Он знает, что у него есть право, пойдет и все заберет. Но если это человек, у которого права нет… то однажды я решил это право получить. И я пошел и записался в высшее учебное заведение, чтобы стать дизайнером, пойти туда поучиться. Я уже был арт-директором тогда в нескольких журналах и решил, значит, наблатыкаться. И вот я пошел и провел там полтора года. Полтора года я учился, ходил на занятия к великолепным преподавателям.
Все, что я там запомнил… вот целых полтора года арт-директор, значит, ходит. Я запомнил, что есть слово «пропедевтика». Вот. По-моему, это упражнения ну такие прям простые, не знаю, примерно. Я тегами говорю. И еще я у Эркена понял, что чтобы была серия, нужен серийный признак. И чашки мы там верстали, короче. Я, по-моему… я, короче, понял, что вот каемочка должна быть везде, она там серию создает. Я примерно почувствовал, как это работает. Я почувствовал эти две вещи. И права я там не получил. А право я получил по-другому, когда я начал разбираться с тем, что у меня вообще там с получением права какая проблема.
Поэтому, если у человека есть ощущение, что для того, чтобы он стал дизайнером, ему нужно, чтобы кто-то ему там разрешил — это одна история. Если он хочет чему-то научиться, прямо там навыками овладеть, то ему надо просто херачить побольше. Неважно, ну вообще просто неважно. Нужно просто приучиться вставать и делать дальше. И все будет очень плохо, и будет плохо получаться, и будет отвратительно, и все будут гораздо лучше, чем ты. Все, что ты можешь делать, — это вставать и делать дальше. Делать еще одну отвратительную визитку, делать еще одну отвратительно сверстанную книжку, еще один очень плохо сделанный журнал, еще один чудовищно сделанный сайт. И дело в том, что вот та сила, которая внутри тебя, она, независимо от того, что ты о ней думаешь, она щелканет рано или поздно. Для меня это вопрос количества попыток. Если ты сделаешь восемьсот плохо сделанных журналов, то ты, может быть, что-то сумеешь с собой сделать. Если сделаешь пять — то не сможешь сделать.
Мы же сейчас говорим вот о чем: мы говорим, на самом деле, о системе из вот этого мальчика из провинции, который хочет научиться дизайну, и я ввожу сюда мальчика через десять лет, уже мужчину, который научился дизайну. Так вот, чтобы вот этот чувак знал дизайн, вот этот должен просто дать ему опыта. Вот этот опыт ниоткуда не получит: он не получит его там от других людей, он получит его только из знаний вот этого начального мальчика. И есть два пути: мальчик понимает стратегию, он понимает, как туда дойти, у него очень четко с целеуказанием, он прям делает шаги — и это ребята, которые делают великолепный там прямой жизненный эффективный путь. А есть ребята, которые как я, у которых вот туман там просто… Мой совет: побольше суетись. Поезди туда-сюда, поделай — да, это мой метод такой, я не умею по-другому. Вообще неважно. Ну да, есть люди, которые поедут за границу и получат меньше, чем те, кто дома сидит. Есть те, кто поедут за границу и получат больше. Конечно, за границей шансов больше что-то там увидеть и понять. Но, в принципе, главное — просто делать.
Иногда ты вынужден заниматься тем, чтобы просто выживать. Хорошо было бы знать все культурно-исторические события. Но вот я, например, столкнулся с такой ситуацией, что я ни хрена не помню. Я начал вести дневник, и теперь я могу быстро теги набрать, которые я придумал там у себя в дневнике, и быстро что-то увидеть. Но если я возьму сто культурно-исторических событий и попробую их заучить, как я умею учить, через год я не буду помнить ничего. Это интересная проблема. Это значит, что мне нужно начать, наверное, с методов мышления и с того, как вообще преобразовывать всю инфу в какие-то структуры, которые я могу запоминать. Мне бесполезно пока учить культурно-исторические события. Я читаю книгу, и я чувствую сияющий благоговейный свет в моем мозгу: «О господи!» Я перелистываю, откладываю ее — и свет уходит вместе с ней. То есть это не функция мозга моего. Это вот: подносишь книгу, читаешь — ты охрененно умный чувак про это. Убираешь — все. Три дня проходит — ничего не помнишь. Вот чтобы понять, что там три дня назад, я беру дневник и там смотрю: «О, ничего себе, что было».
И насколько важно… ну, классно быть образованным, там, начитанным и умным. Но мне кажется, что иногда это люди умеют превращать в непосильный напряг, в чрезмерную нагрузку, в такую штангу. Они еще не научились маленькую гантелю поднимать — ну, работать головой немножко — а они делают из необходимости все знать, прочесть, значит, все модные тренды, узнать все культурные события и так далее, они делают из этого себе сверхтяжесть, которую поднять не могут. Физически не могут. И они упираются, бедняги, они себя заставляют: «Давай, давай, вперед!» У меня лежит письмо из Bang Bang, окей, я посмотрю русских художников там, хорошо. А что мне делать еще? У меня нет никакого вообще ответа. Ну как быть? У тебя память — дырявое решето, ты не… ну, ты плоховато соображаешь. Ты что? Как? Выживай. Это единственное, что мы умеем делать.
Нет, ну, конечно, Наполеона я помню. Помню. Помню. Но если мы начнем вгрызаться в это облако, которое у меня внутри называется «знания о Наполеоне», я начну перечислять теги, то окажется, что теги мои не выдерживают попаданий. Потому что сначала начнется с общеупотребительного слоя, типа там: Корсика, император, француз, остров Святой Елены… И здесь я уже задумываюсь: Елены? Эльба? При чем здесь Эльба? Битва… Бородино… Год какой был? 1812. Когда он зашел на престол, когда он ушел — я уже не знаю. Корсиканское чудовище — да. Кутузов… И дальше понеслась. И, в принципе, все. Моя задача — просто хотя бы не тонуть. Вот я вот так для себя определил: примерно плавай. Уже достаточно. Как только я пытаюсь отлично плавать — я тону. И очень стыдно в этом признаваться… ну, не стыдно уже. Все.
Мне очень понравилось то, что сказала Миу Мау. Она написала, что мы все считаем, что то, что мы делаем, важно, только если это вещь, событие… Ну, писала она одно, а прочлось у меня совсем другое: событие, концепция, мы там сдвинули мир. А если вот ребенок расшиб коленку, и ты ему помог там зеленкой помазал, то это вроде ты как бы жизнь зря прожил, ничего не сделал. Если ты просто добрая бабушка, которая оставляет после себя там что-то в семье, ощущение какое-то, то, ну, что ты? Не герой человечества, там не посмотрят в твою сторону. Прорыва нет никакого.
Мне кажется, что все делится — ну, у меня сейчас внутри — все делится следующим образом: есть вещи, которые помогают преодолевать нужду. У человечества нужда, у людей нужда, эти вещи там для них создаются — вот они позволяют закрывать нужду. Людям нужны деньги, и мы им даем микрокредиты. А что? Им же надо. Мы даем. Окей, все честно. Следующая история — про пользу. Это когда мы им говорим: «Чуваки, там микрокредиты вам, наверное, не так будут полезны, как будет полезна какая-то… не знаю, давайте рабочие места там создавать будем или что-то, или другие кредиты вам давать». Есть история про заботу. Забота — она круче, чем польза. Это что-то неуловимое, что у тебя потом остается. Я про заботу и микрокредиты не знаю, что сказать. Я знаю про бабушку что сказать и пользу. Перескочу от одной метафоры к другой, уж простите.
Вот родители знают, что надо, чтобы ребенок поел. Вот ему это полезно. Поэтому борщ там, котлеты там, значит, и мы будем потом приходить и смотреть, не плавают ли в унитазе жирные пятна, не вылил ли он, значит, борщ в унитаз. А бабушка — она говорит: «Да иди, беги. Иди играй, все нормально. Придешь и поешь». И не выдаст тебя, значит, перед родителями вечером: «Он ел? Да, ел, ел, все хорошо». И вот это забота. Потому что формально ты, конечно, не поел. Но она знает, что иногда человеку — она чувствует это — иногда человеку нужно место, где он может просто расслабиться и быть свободным. И вот это ощущение свободы — оно остается потом с тобой. Ты вспоминаешь: «Блин, вот у бабушки так классно было». Хотя сосисок не было обязательных, а что-то дополнительное было. И вот мне кажется, что, наверное, люди очень заточены на то, чтобы видеть пользу. Наверное, они очень восторгаются теми, кто помог победить нужду в каком-то полезном смысле. А заботу — ее ну невозможно заметить, про нее очень редко вообще говорят. И мне кажется, что есть люди очень образованные, очень умные ребята, которые делают там свое дело, но при этом они не могут разобраться с тем, что еще они творят. Они не разобрались и делают очень много беды. Хотя кажется, что крутые профессионалы и так далее. Иногда достаточно просто не проходить мимо того, что ты ведешь себя как полное чмо, и разбираться как минимум с этим. Это уже лучше, чем если ты будешь профессиональным сверх-супер-арт-директором, а останешься козлом.
Я могу про русский дизайн сначала сказать, что я, наверное, про него ничего не знаю. Но, опять же, это не лукавство. Я понял, что у меня пухнет просто голова и толку мало, если быть в курсе того, что происходит сейчас. Поэтому я на несколько лет углубился в то, что происходит у человека вообще, когда он смотрит на вещь. Типа: что с глазами, что с мозгом, как он вообще это видит. Мне было не до трендов. Сорян, ребята. То есть я на какой-нибудь Apple Watch смотрю немножко по-другому: я смотрю на него с точки зрения внимания, концентрации, прерывания, сигналов и прочего. И точно так же и про русский дизайн я мало что знаю. Но я надеюсь не зарываться в это, как в спасительную раковину, не бравировать этим. Я, наверное, вылезу когда-нибудь оттуда на поверхность.
Если говорить теперь про русскость, то что-то такое есть. И для меня это все заключено в языке. Потому что я читал умных ребят, которые говорят о том, что наш язык определяет то, как мы мыслим. И если мы мыслим и говорим на этом языке… и вообще, в принципе, стоит за него держаться, потому что русский язык — это охрененная вещь. Она — сияющий бриллиант. Вот. То мне кажется, он, естественно, заставляет нас смотреть на мир сквозь этот бриллиант. Потому что у нас нет ничего другого, кроме слов в языке. Я дошел в этом году до грани, когда я с собеседником не смог уже объясниться, потому что у нас нет слов на эти темы. То есть мы начали разговаривать про какие-то глубинные эмоциональные переживания, и там еще есть слова типа «квалия», «непередаваемый опыт» и еще что-то, но там дальше есть слова, для которых слов нет.
И русскость — это история про тех, кто думает на русском языке. Они думают особым хитрым образом. Точно так же, как есть… примеры приведу: есть стратеги — это те, кто думает специальным стратегическим шаблоном мышления; есть редакторы, которые думают по-редакторски; есть русские, которые думают по-русски. Вот эти люди производят русскость. Да. Мне посоветовали книжку хорошую недавно — «Почему языки такие». Я еще ее не прочел, поэтому я не знаю, что такого особенного в русском языке. Но я могу сказать только один внешний признак, который я заметил. Я заметил, что, например, американцы приходят к тебе разговаривать — у них все рамки вынесены наружу, и они их демонстрируют, и они не переживают на эту тему. То есть: вот здесь пространство, за которое ты не можешь зайти; вот мы можем обсудить это, но это уже обсуждать не будем — это личная граница; вот здесь твои права, вот здесь обязанности. Они все, ну, со своими барьерами напоказ. Не то что они ими бравируют — они очень четко обозначены.
Русские люди совсем не такие. Русские должны понимать друг друга в полутонах, пытаться разглядеть, что можно сказать, что нельзя сказать при человеке. Они должны… такой язык, видимо, что они должны постараться понять стиль общения и манеру общения, ни в коем случае не коснувшись этой темы. Нельзя, не дай бог, обнаружить, что вы хотите с собеседником понять, о чем с ним можно разговаривать. То есть слова «а о чем с тобой можно говорить, а о чем нельзя» — они странные, мне кажется, там для русского уха. Русские так не рассуждают. И вот это один из признаков. Он не определяющий, но он для меня интересный: то, что русские вынуждены, как помесь такая следопыта с исследователем, выпускать щупальца, такое слегка ощущать: что там, как им кажется, кажется собеседнику про них, и поэтому они должны… «Я знаю, что ты думаешь, наверное, я думаю, что ты знаешь, что я…» Вот там начинается вот этот вот ад. И мне кажется, что русский человек производит огромное количество таких вычислений в минуту. Прям он образы «твун-твун-твун-твун-твун» вот так вот щелкает в голове.
Я с опасением отношусь к показному вдохновению. То есть я иногда хожу с людьми разговариваю, чтобы самому зарядиться. Ты говоришь другим людям то, что не можешь говорить себе, то, что тебе самому говорить себе запрещено. Есть механизм такой, меня научили ему — сейчас все психологи посмеются — проекция. Это когда ты делаешь другим то, что нельзя себе. Вот. Типа хочешь помогать людям или хочешь кому-то помочь разговором, потому что не можешь поговорить с собой. И я знаю про то, что вот эта вот история про рассказы-батарейки, которые тебя заряжают, — она иногда лукава. Потому что ты смотришь, тебя заряжает, ты три дня такой ходишь: «Да! Да! Да!» А потом что-то — и все. Ничего качественно не изменилось.
Мне кажется, что здесь важно упомянуть о такой штуке, которую я для себя определил как сильный ход. Сильный ход — это ход, который все меняет. Если ты просто постоянно испытываешь вдохновение от того, что что-то там посмотрел, но ничего не меняется — это значит, что ты делаешь одни и те же ходы. Когда ты сделаешь сильный ход, ты это почувствуешь. Просто сомнений тогда не останется вообще, что все нахрен поменялось. Просто угол зрения изменен, крыша сорвана, пошли другие судьбоносные какие-то вещи. И мне кажется, что важно не поддаваться на очарование вот этих вдохновляющих рассказов, а важно понимать, что ты можешь ходить по кругу. Опять-таки, это твой круг — найти какой-нибудь круг и в нем опять влезть и по нему ходить. Да, круг.